11 апреля – Международный день освобождения узников фашистских концлагерей
районах Ленинградской области
Воспоминания бывших малолетних узников фашистских концлагерей, прошедших «все муки ада» во время Великой Отечественной войны, содержат истории о горьких страницах, связанных с немецкой оккупацией. Дети в разном возрасте встретили войну, но в памяти по сей день сохранились пережитые эмоции. Их биографии публикуются с разрешения автора-составителя книги Андрея Лазурина.
Интервью записано 24 января 2020 года.
Кочеткова Александра Ивановна.
Годы жизни: 14 мая 1928 года — 12 июня 2022 года.
С июня по октябрь 1943 года в 15-летнем возрасте находилась в рабочем лагере в деревне Котлы Ленинградской области.
В сентябре 1943 года была переведена в концентрационный лагерь «Клоога» в Эстонии, где находилась по январь 1943 года. После чего была направлена на полуостров Ханко, Финляндия, где работала на заводе до сентября 1944 года.
«Я родилась 14 мая 1928 года. Мы жили в деревне Косколово Сойкинского сельсовета Кингисеппского района Ленинградской области. По данным переписи, в 1939 году население деревни составляло 431 человек – преимущественно ижоры, ингерманландские финны, эстонцы и русские. До войны наша семья считалась зажиточной. Родители были образованными, папа служил, мама была домохозяйкой. Нас было четверо де тей, в живых осталось трое. Свое хозяйство. Папа был безотказ ным человеком, к нему за помощью приходили соседи. Война все разрушила. Маму немцы расстреляли в 1943 году. Почему-то считалось, что мой отец ушел в партизаны, хотя папа был на Ленинградском фронте. И маму расстреляли за связь с партизанами. А папа ни сном, ни духом. Я даже не знаю, когда он узнал, что маму убили, а дети (нас было трое) неизвестно где находятся.
Помню, как немцы пришли в 1941 году. Голод был страшный – дети ходили все опухшие. Я тоже опухла с голоду.
Сначала нас забрали в рабочий лагерь в деревне Котлы. Там мы были с июня по октябрь 1943 года. В лагере была я и четверо моих подружек. Нам было по 15 лет. Немецкие врачи брали у нас кровь. Кормили отвратительно: немытая требуха, нечищеная полусгнившая картошка. До сих пор помню запах этого ужасного «супа». Голод – это страшно. Ели все, закрывая глаза и нос.
В начале Великой Отечественной войны в Котлах располагался военный аэродром, едва ли не каждый день, подвергавшийся усиленным бомбардировкам. Когда деревню оккупировали, немцы начали использовать аэродром для своих самолетов. Но взлетно-посадочная полоса и подъездные железнодорожные пути были сильно повреждены в результате бомбардировок. Чтобы полноценно эксплуатировать аэродром, его нужно было привести в порядок, для чего нас и задействовали.
Мы решили бежать, причем на побег решились днем – это был наш первый побег. Место выбрали возле самой сторожевой вышки. Было жутко. Я думала, что нас расстреляют. Но обошлось. Мы скатились в канаву, затем, прячась по кустам, бежали все дальше и дальше. Бежали по болоту. Часа в четыре утра увидели дом, возле которого женщина собирала в стога сено. Спросили, можно ли переночевать. Она пустила нас на сеновал, сказала, чтобы мы молчали, даже если немцы начнут вилами стога проверять – чтобы ни звука. Нас искали с собаками, но не нашли. А пока мы прятались, в заложники взяли моего младшего брата Федора. И сказали, что, если мы не вернемся, сожгут дома. Мы об этом узнали. Пришлось вернуться и работать дальше.
В одном из мест, где мы работали, среди надзирателей был один австриец. Так он сказал нам, что, когда будет приезжать начальство, он будет на нас кричать. А когда никого нет, можем работать не спеша. Мы грузили дрова, строили дороги.
Один раз меня укусила змея. Плохо было настолько, что я чуть не умерла. Меня из лагеря на носилках отправили в немецкий госпиталь. И врач был очень добр ко мне – прятал в отдельной палате, пока я не оправилась. Сказал, что никто не должен знать, что я русская. Я открывала дверь палаты на условный стук. Было очень страшно – на выходные в госпиталь наезжало много немцев. Они пили, буянили. Я очень боялась, что они вломятся ко мне и узнают, что я русская. Работать я еще не могла, поэтому мне разрешили съездить домой. Транспорта не было, я пристроилась на платформе товарного поезда. Почти доехала, но буквально в самом конце пути смотритель меня заметил и просто скинул с платформы на насыпь. Я потеряла сознание. Позже пришла в себя и несколько километров ковыляла до дома. Мама была еще жива… Она выхаживала меня – я долго болела. Меня сумели переправить в больницу за шесть километров от деревни. А когда вернулась, меня начали прятать в землянке, чтобы не угнали в Германию. Но все равно вернули на работы в ту же деревню Котлы.
Второй побег пришелся скорее всего на сентябрь – я помню кусты малины и бетонный ДОТ, в котором мы отсиживались. Сыро, темно, страшно и лягушки кругом. Ужас. Нас все равно нашли, но на работы уже не вернули. Нас – кучу людей – держали в закрытом помещении, в туалет приходилось ходить в открытые окна. Стыдно до слез, а что делать… Потом нас погнали на станцию, и тут же начали жечь деревенские дома. Нас загнали (по-другому не скажешь) по 40 человек в телячьи вагоны. В полу вагона была небольшая дыра – уборная. Окна забиты досками снаружи. На двери вагона повесили замок с пломбой и повезли неизвестно куда. Состав сопровождали два немецких офицера и дюжина солдат. Оказалось – в Эстонию, в концлагерь Клоога. Нас было около 500 человек – жители не скольких деревень. Спали на цементном полу.
Было очень страшно – там же убивали евреев. Заживо сжигали, заживо хоронили. Говорят, из-под земли неслись стоны, а земля шевелилась.
Я не могу описать, как это было страшно. И мы, конечно, очень боялись, что нас тоже убьют. И еще боялись, что разлучат – меня, брата и сестру.
Нам повезло, удалось остаться всем вместе. Из Клоога в январе 1944-го через порт в Палдиски нас на пароходе «Аранда» отвезли в Финляндию, на полуостров Ханко в карантинный лагерь.
Как я потом узнала, в ноябре 1943 года, когда перелом в ходе Великой Отечественной войны стал очевиден, большинство концентрационных лагерей в Финляндии были переименованы в «переселенческие лагеря» или «карантинные», однако принципиальной разницы между этими категориями не было.
Там всех заключенных держали за колючей проволокой, а рядом, похоже, был лагерь военнопленных – видели черные бушлаты моряков. Мы голодали – финны решили, что кормить нас не будут.
Там были деревянные бараки с трехэтажными нарами. Скученность еще больше, чем в Клоога: полметра на человека. Как хочешь, так и спи. А дальше нас начали использовать как рабочую силу – на распределительный пункт приезжали финны и брали работников. Нас с сестрой забрали на завод, где мы на станках вытачивали детали. Причем финны, например, в жизни не перетрудятся, у них рабочий день и отдых по часам. Если что-то в станке ломалось, они ждали ремонтников. А мы наоборот – привыкли пахать, да и станки чинить сами научились, никого не ждали. Так финны боялись, что им из-за нас планы выработки повысят. После войны отпускать нас не хотели, пугали, что вернемся – и отправят в Сибирь.
После подписания в сентябре 1944 года советско-финляндского соглашения о перемирии в СССР было возвращено гражданское население, ранее переселенное немецкими оккупационными властями в Финляндию из Ленинградской области. Однако в соответствии с постановлением ГКО СССР репатриируемые направлялись не в Ленинградскую область, а в пять соседних с ней областей – Псковскую, Новгородскую, Калининскую, Великолукскую и Ярославскую.
Мы нашли папу, он нас из Ярославской области, куда мы попали после войны, привез в знакомую деревню. Потихоньку мы наладили жизнь, получили образование, нашли работу.
Я вышла замуж, у меня две внученьки, три правнука. И я счастлива, что у меня есть эти сокровища. Ведь наше поколение – те, кто попали в эту войну – мы же хлебнули всего сполна. И горя, и унижений, и лишений, и страха. И такое счастье, что сейчас жизнь мирная, и люди просто не знают, как это – то, что пережили мы».
Справка: Клоога – немецкий концентрационный лагерь на территории оккупированной Эстонии. Находился недалеко от поселка Клоога в 38 км к западу от Таллинна. Был одним из крупнейших лагерей в комплексе концентрационных лагерей Вайвара.